kuzminДмитрий Кузьмин — главный редактор журнала поэзии «Воздух», создатель нескольких известных интернет-проектов (в том числе «Вавилон» и «Новая литературная карта России»). Кандидат филологических наук, литературный критик, переводчик, поэт. Лауреат Премии Андрея Белого 2002 года.

В рамках поэтического фестиваля «Киевские Лавры 2015» принял участие в круглом столе по вопросам взаимодействия украиноязычной и русскоязычной литературе в Украине.

Atrmisto записал его ключевые высказывания.

Благодарим Litcentr за предоставленные фотографии

Есть достаточно давний и не имеющий универсального ответа вопрос о том, чем определяются границы национальной литературы: исключительно ли языком, на котором она пишется, или какими-то дополнительными факторами. Чаще всего этот вопрос задается по отношению к англо-, франко-, германоязычной литературе. В самом деле: британская и американская литература — это ведь разные литературы? Вроде бы, но недаром же двух крупнейших поэтов XX века, Элиота и Одена, они поделить не могут. А английская и шотландская (если вторая тоже на английском)? А калифорнийская и техасская? Конечно, есть фактические отличия, они очевидны, и у этих отличий есть исторические корни, но все-таки трудно отделаться от впечатления, что раздельность потоков поддерживается раздельностью институций, посредством которых литература существует и развивается: разные журналы, разные издательства, разные премии, короче говоря — разные источники признания. Но это не окостеневшая реальность, она подвижна, на нее можно повлиять — и, скажем, поэтическое издательство из Квебека вполне может решить, что оно хочет не на местной сцене работать, а делать погоду в литературной жизни Франции. И у него (издательство Écrits des Forges) вполне может получиться.

«Латвия  интересна для нас тем, что из всего постсоветского пространства мы видим здесь наиболее продуктивный диалог между русской литературой и литературой титульной нации»

Другой принципиальный вопрос — как сосуществуют литературы на разных языках внутри одной страны? Нам известен какой-то набор хорошо устоявшихся ситуаций — и по большей части они выглядят как конкуренция за ресурсы (будь то гранты или читательское внимание), а не как творческое взаимодействие или соперничество. Те же англо- и франкоязычные авторы Канады работают по преимуществу вполне раздельно (хотя вообще возможны варианты: скажем, чешская проза XX века явно обязана некоторыми своими шедеврами тому, что писатели не стеснялись учиться у немецких авторов Праги). Не стоит, однако, упускать из виду, что во всех подобных случаях речь идет о довольно далеких друг от друга языках и культурных традициях.

Ситуацию с украинской и русской литературой в Украине можно попытаться соотнести со многими из этих прецедентов, и в чём-то сравнения будут небесполезны, но я хотел бы чуть подробнее сказать про два примера.

Во-первых, Латвия — она интересна для нас тем, что из всего постсоветского пространства мы видим здесь наиболее успешный и продуктивный диалог между русской литературой и литературой титульной нации. За счет чего это происходит? За счет того, что в 1990-е и в 2000-е годы на авансцену в обеих национальных культурах выходят новые поколения, и оказывается, что у их представителей есть какой-то общий культурный, социальный и политический бэкграунд, близкая система координат, сходный тезаурус: они в равной мере, латыши и русские, нацелены на освоение новой реальности Западного мира, в которой для них есть одна и та же музыка, одни и те же гаджеты, одни и те же путешествия, одни и те же проблемы с безработицей, и так далее. То есть — первое условие, необходимое, но недостаточное, — за пределами языковой и литературной традиции их многое объединяет.

Второе условие, вытекающее из первого, но требующее определенной воли с обеих сторон, — способность превратить взаимный интерес в практические проекты. Когда авторы начинают друг друга переводить в ту и другую сторону, устраивать совместные фестивали, экспериментируют с письмом на втором языке — и в итоге у них возникает общее поле.

В чем эта ситуация и проще, и сложнее украинской? В том, что русский и латышский языки довольно далеки друг от друга, поэтому потребность в переводах очевидна. При этом русская читательская аудитория современной поэзии практически не существует (пояснять не буду, выйдет или долго, или русофобия), поэтому вечер русской поэтической группы «Орбита» в городе Рига устроен таким образом: выходит её основатель Сергей Тимофеев , произносит по-латышски вступительное слово, а потом русские поэты читают свои русские стихи, а рядом с ними стоят переводчики и читают переводы на латышский. Потому что в зале сидит, в основном, латышская молодежь, которой интересно, которой нравятся тексты, но русский язык они знают не в достаточной мере. Мы понимаем, что это ставит русских авторов в сложное положение, но эта сложность конструктивна, она требует работы над собой: с одной стороны, есть полное понимание того, что они со своими латышскими коллегами работают на одну и ту же аудиторию, что у них общая страна и общее будущее, с другой — возникает эффект многоадресности, потому что одновременно с внутрилатвийским контекстом поэты имеют в виду и общеевропейский, и российский.

«Теперешнее поколение, за которым я наблюдаю последние 2-3 года, разговаривает с яркой украиноязычной литературной молодежью на одном художественном языке»

Во-вторых, русская литература Израиля. В ней есть довольно влиятельное течение, говорящее о себе: мы не русские авторы, живущие в Израиле, — мы израильские авторы, пишущие на русском языке. Возникает вопрос: «Хорошо, а чем докажете?» Как о вашей принадлежности можно догадаться по текстам? Тут есть разные пути. Вот был поэт Михаил Генделев, наследник петербургской поэтической школы, корни его поэтики вполне понятны и отчетливо видны. Но он уехал в Израиль, участвовал в вооруженных конфликтах как военный врач, и с какого-то момента специфически местные темы (военные, но не только), местные имена и названия, наконец, именно для израильской жизни характерная проблематика (существование в условиях перманентной линии фронта, зачастую проходящей непонятно где) стали так густо наполнять его стихи, что для читателя из России их понимание стало непростой задачей.
Но, скажем, поэт Александр Бараш и прозаик Александр Гольдштейн пошли другим путём: израильская литература им виделась частью единой средиземноморской культуры. Для них Италия и Греция – не волшебная экзотика, как для давней русской традиции, а своя земля, наряду с Финикией и Самарией, и у этой земли есть не только важная для этих авторов история и культурные герои (до которых им вроде как больше дела, чем до традиционных российских столпов), но и общая атмосфера, замедленное южное течение времени и смысловая нагруженность пространства, в котором уже не одну тысячу лет что-то происходит.

«В постсоветской реальности лучше, чтобы государство не лезло в дела культуры»

Что, в свете вышесказанного, мы видим в Украине? Мне кажется, сейчас появились новые стартовые условия. Интересные русские поэты здесь были всегда, но они стояли отдельно от своих украинских коллег: у них был другой тезаурус и совершенно иные культурные ориентиры. Да и сейчас если мы возьмем наиболее известных и признанных авторов старшего поколения, будь то Борис Херсонский, Илья Риссенберг или Александр Кабанов, то они могут сколь угодно доброжелательно относиться к украинскому языку, украинской словесности и украинской государственности, но в эстетическом смысле у них с украинскими коллегами очень мало точек соприкосновения. Но теперешнее поколение, за которым я наблюдаю последние 2-3 года, разговаривает с яркой украиноязычной литературной молодежью на одном художественном языке. Это, с одной стороны, общее чувство времени, в котором соединяются смартфон и фастфуд с войной и неизбежностью политики (и уже с этой гремучей смесью в сознании приходится заново осмыслять собственные корни и вечные темы). А с другой — это имеющаяся у русского автора, работающего в Украине, возможность: не забывая про имеющихся у него в багаже Мандельштама, Бродского и Айги, освоить и добавить в свой актив Антонича и Стуса.

Поэтому, как мне кажется, дальнейший разговор — о формах организации процесса. Вряд ли в деле творческого взаимодействия поэтических языков следует рассчитывать на государство. В мире бывает по-разному, но давайте трезво смотреть на то, что за люди руководят, например, министерством культуры. В постсоветской реальности лучше, чтобы государство не лезло в дела культуры, иначе оно там такого наворотит! В идеале, и я об этом всегда говорю, домом актуальной словесности должен стать университет — потому что там под рукой и те, кто должен об этой словесности думать и её изучать, и её идеальная аудитория — молодые интеллектуалы, ищущие новых смыслов. Формы могут быть разные: преподавание литературного мастерства, например, или показавшая свою эффективность на Западе модель Poet-in-Residence, когда поэт на какое-то время приписывается к высшему учебному заведению и не столько преподаёт, сколько встречается и общается со студентами и преподавателями. В России, в связи с ликвидацией даже робких попыток вернуть университетам независимость, этот вариант закрыт. А в Украине на волне жёсткого пересмотра советского наследия можно пробовать.

Добавить комментарий